Thursday http://108.su/ Lasto Blogging Engine ru Leo Sharq leosharq@mail.ru leosharq@mail.ru Thursday http://108.su/i/thursday.png http://108.su/ Алексей Лосев об «одном десятилетии»... http://108.su/post_1252912027.html <html xmlns:o="urn:schemas-microsoft-com:office:office" xmlns:w="urn:schemas-microsoft-com:office:word" xmlns="http://www.w3.org/TR/REC-html40"> <body lang=RU link=blue vlink=purple style='tab-interval:35.4pt'> <div class=Section1> <p class=MsoNormal><i>Алексей Лосев. </i>Из бесед и воспоминаний, ч.1.</p> <p><span style='color:red'>В моей жизни было одно десятилетие, наполненное необычайно бурными и страстными событиями философской мысли. Это был конец гимназических лет, университетские годы и первые годы после окончания университета, то есть десятилетие между 1910 и 1920 годами. Я с упоением и с непрестанными восторгами впитывал тогдашние философские направления, пока даже не стремясь к их критике или <span class=SpellE>синтезированию</span>.</span> После увлечения астрономическими романами <span class=SpellE>Фламмариона</span> (они были приложением к одному тогдашнему молодежному журналу, который я выписывал) я неизвестно какими судьбами наткнулся на <span style='color:red'>Владимира Соловьева</span>. Тогда я не очень разбирался в философско-исторических взглядах этого мыслителя, в его общественно-политических идеях, церковной концепции и утопизме. Я с жаром вчитывался в его чисто теоретические трактаты, а также литературно-критические статьи. <span style='color:red'>Меня поражала ясность мысли Соловьева, когда он говорил, что если брать действительность в целом, то она превышает каждую отдельную вещь, хотя в то же самое время и не может не отражаться на каждой отдельной вещи. Это учение о всеединстве еще и теперь представляется мне азбучной истиной, без которой не могут обойтись ни идеалисты, ни материалисты</span>. Удивительным образом и опять не <span class=GramE>знаю</span> почему я с потрясающим энтузиазмом впитывал в себя впервые тогда появлявшиеся сообщения и теории относительности Эйнштейна. Меня приводило в восторг, и, по-моему, гораздо больше, чем профессиональных математиков и механиков, то, что пространство вовсе не есть пустая и черная дыра, но что оно везде разное, везде имеет разную кривизну и, так сказать, свою специфическую физиономию. Меня потрясло знакомство с уравнением Лоренца, которое изображало объем тела в зависимости от скорости движения тела и согласно которому тело со скоростью света вообще теряло всякий объем, а со скоростью выше скорости света принимало объем тела как мнимую величину. Я не придавал значения тому, что в природе не существует тела, которое двигалось бы со скоростью света. Меня потрясало только то, что превращение объема тела в нуль вполне мыслимо, что это чудо можно математически точно формулировать.</p> <p>В те времена Бергсон гремел на весь свет. Мог ли я в те времена не изучать Бергсона&quot; Я никогда не был <span class=SpellE>бергсонианцем</span> и Бергсона во многом критиковал. Но его книга &quot;Творческая эволюция&quot; произвела на меня впечатление на всю жизнь. По-моему, это даже и не философия, а какая-то напряженная драматургия, изображавшая трагическую борьбу жизни за свое существование в окружении мертвой, неподвижной и безжизненной материи. С тех пор жизнь навсегда осталась для меня драматургически-трагической проблемой. Также и неокантианцы, тоже гремевшие тогда на весь мир, никак не могли пройти мимо моего внимания. И опять-таки я никогда не сочувствовал логическому монизму неокантианцев и всегда с ними боролся. Но то, что логическое мышление непрерывно, континуально и творчески движется, с таким воззрением с тех пор я уже не расставался. <span class=SpellE>Коген</span> прямо разрабатывал свою теорию непрерывно подвижного мышления при помощи математического учения о бесконечно <span class=GramE>малых</span>. Ведь бесконечно малое в математике не есть какая-то устойчивая величина, но то, что &quot;может стать&quot; меньше любой заданной величины, никогда не превращаясь в нуль. Другими словами, учение о бесконечно <span class=GramE>малых</span> было учением о непрерывном и сплошном развитии логической мысли. И <span class=SpellE>опятьтаки</span>, воюя целую жизнь с неокантианским логицизмом, я навсегда усвоил идею творчески-мыслительного континуума, функционирующего наряду с единораздельными структурами. Я не буду специально говорить о <span class=SpellE>Гуссерле</span>, у <span class=GramE>которого</span> я научился понимать <span class=SpellE>эйдос</span> как прямую и непосредственную, но логически структурно обоснованную данность. В те времена это тоже было для меня целым откровением. Но еще большим откровением было изучение неоплатоника Плотина и раннего Шеллинга. Были месяцы, когда я не расставался с &quot;Философией искусства&quot; и с &quot;Системой трансцендентального идеализма&quot; Шеллинга, всасывая буквально каждую страницу из этих сочинений и услаждаясь их системой. Напомню, что эти сочинения Шеллинга в те времена еще не были переведены на русский язык, так что услаждение мое возникало при чтении немецкого текста Шеллинга. До знаменитых томов &quot;Философии мифологии&quot; и &quot;Философии откровения&quot; руки у меня тогда не доходили. <span style='color:red'>Было два гениальных человека, которые тоже стали для меня целым откровением и тоже на всю жизнь. Во-первых, Достоевский. Говорить об этом можно было бы бесконечно долго, но я сейчас выдвину только одну идею, в те времена для меня новую и тоже потрясающую. Это идея мелкого, слабого и ничтожного человека, познавшего окружающую его космическую бездну и оказавшегося не в состоянии справиться со своим ничтожеством, а иной раз даже способного упиваться им. К этому можно относиться по-всякому. Но сейчас я говорю только о том, как это переживалось мною в то достопамятное десятилетие. Другое великое имя – это <span class=SpellE>Рихард</span> Вагнер. В 1913 году, в декабре, Большой театр поставил две первые пьесы из его &quot;Кольца <span class=SpellE>Нибелунга</span>&quot;, а в январе 1914 года две другие пьесы из той же тетралогии. Насколько я себе представляю, именно Вагнер (и, может быть, еще русский композитор Скрябин) формулировал для меня то мое глубочайшее настроение, которое сводилось к чувству надвигающейся мировой катастрофы, к страстному переживанию конца культуры и чего-то действительно вроде мирового пожара. О таком понимании Вагнера, между прочим, появилось целое мое исследование в &quot;Вопросах эстетики&quot; (1968, Е 8).<o:p></o:p></span></p> <p><span style='color:red'>Было три обстоятельства, которые обусловили собою и сделали понятными мои позднейшие марксистские методы.</span> <span style='color:red'>Во-первых, еще в ранней юности я страстно предавался диалектике. Гегель, Шеллинг и неоплатоники были глубочайшими диалектиками, хотя, конечно, чисто идеалистическими. Во-вторых, я всегда с полным отвращением относился ко всякому формалистическому изолированию отдельных гуманитарных дисциплин. И античность, и средневековье, и новые времена всегда переживались мною как целостные культуры со всеми внутренними и со всеми внешними сторонами. <span class=GramE>И</span> в-третьих, как я сказал, еще с 1913 года я был поглощен идеей обреченности культуры буржуазного Запада. Ведь у Вагнера вся мировая трагедия в том и заключается, что нашлись такие дерзкие герои, которые выкрали золото, вечно покоившееся на дне Рейна. Вагнер изображает, как это золото переходит из рук в руки, вызывая везде несчастья и смерть. Даже боги гоняются за этим золотом. И в результате верховный бог Вотан, познавший трагедию погони за золотом, сжигает на небе дворец богов, построенный за счет этого золота.<o:p></o:p></span></p> <p>Этот дворец погибает в огне, а с ним и все боги, и сам Вотан. Глубоко и страстно переживая эти три идеи, <span class=GramE>я</span> начиная с 30-го года совершенно легко и свободно стал применять марксистские методы, конечно, со своим собственным и специфическим их пониманием.</p> <p><span style='color:red'>Большую роль в моем обращении к марксизму сыграла публикация русского перевода &quot;Диалектики природы&quot; Ф. Энгельса в 1925 году и выход в свет отдельным изданием &quot;Философских тетрадей&quot; В. И. Ленина в 1934 году.</span> В 10-е годы я участвовал в работе двух научных обществ.</p> <p>Это психологическое общество при Московском университете, руководителями которого были Л. М. Лопатин и Г. И. Челпанов.</p> <p>И кроме того, я посещал религиозно-философское общество имени<span class=GramE> В</span>л. Соловьева, которое собиралось в доме известной меценатки М. К. Морозовой на Смоленском бульваре. Это была богатая и очень красивая женщина, покровительница, кстати сказать, таланта Скрябина, которая содержала издательство &quot;Путь&quot;, но не по коммерческим соображениям, а потому, что была бескорыстно предана делу культуры. <span class=GramE>И</span> между прочим, первый доклад, который я там прослушал, это доклад <span class=SpellE>Вяч</span>. Иванова &quot;О границах искусства&quot;. Этот доклад <span class=GramE>был</span> потом напечатан в журнале &quot;Труды и дни&quot;. На одном из заседаний я читал доклад о сравнительной характеристике диалогов Платона &quot;<span class=SpellE>Парменид</span>&quot; и &quot;<span class=SpellE>Тимей</span>&quot;. По докладу выступали несколько лиц, в том числе председатель общества Г. А. Рачинский и П. А. Флоренский. Там собирался тогдашний цвет философско-литературного общества, там все были, не только столичные философы. Из Киева, например, приезжал Шестов&quot; Я какой-то его доклад слушал в психологическом обществе. По-моему, назывался &quot;<span class=SpellE>Memento</span> <span class=SpellE>mori</span>&quot;. Интересно, глубоко, но не академично&quot; У него тип литераторский, а не академический. А я все-таки как-никак прошел академическую школу и не мог быть настолько символистом и декадентом, чтобы отвергнуть академическую формалистику, никак не мог.</p> <p>Мой идеал ученого&quot; Ну так трудно сказать, но я думаю, что к идеалу приближается Зелинский <span class=SpellE>Фаддей</span> <span class=SpellE>Францевич</span>, в Петербурге, который, во-первых, был в душе поэт-символист, а во-вторых, крупнейший, европейского масштаба, исследователь античности. Сейчас я думаю, что он часто увлекался и преподносил ее односторонне, но все-таки он ее давал в очень живой художественной форме, очень оживленной форме&quot; Так что его статьи в трех томах, которые называются &quot;Из жизни идей&quot;, читаются и сейчас с удовольствием и пользой. По-моему, вот это вот совмещение классика, филолога-классика, поэта и критика замечательно. Ну, так же был настроен<span class=GramE> И</span>н. Анненский.</p> <p><span style='color:red'>Своим учителем считаю <span class=SpellE>Вяч</span>. Иванова – меня к нему привел поэт и переводчик В. О. <span class=SpellE>Нилендер</span>. <span class=SpellE>Вяч</span>. Иванов читал мою дипломную работу &quot;Мировоззрение Эсхила&quot;, читал, сделал много замечаний. В общем, отношение его было положительное, но сделал много таких замечаний, которые мне пришлось учесть<span class=GramE>… О</span>чень внимательно отнесся… Он защитил диссертацию на латинском языке в Германии, он настоящий филолог-классик. Москвичи его, конечно, не признавали. Потому что он символист, он декадент и все такое… Они не признавали, но его признавали и в Германии, и в Риме, где он преподавал в университете. А Москва его не признавала! Ну, Иванов не всем по зубам. Это слишком большая величина, чтобы быть популярной. По-моему, он никогда <span class=GramE>популярен</span> не будет. У него каждая строка, каждое стихотворение несли глубоко символический смысл: &quot;Мы два в ночи летящих метеора&quot;, такая образность по природе своей не проста, не общедоступна.<o:p></o:p></span></p> <p>Пушкин и Лермонтов <span style='mso-spacerun:yes'> </span>– это русские классики. Классика и должна быть умеренной, не увлекать в стороны, глубокой, но в меру. Классика славится общепонятностью, отсутствием излишних увлечений. &quot;Румяной зарею покрылся восток…&quot; Что это такое? Это большая образность. Это метафорическая образность, не символическая. &quot;Море смеялось&quot;<span style='mso-spacerun:yes'> </span>– вот простой пример метафорической образности. А когда у <span class=SpellE>Вяч</span>. Иванова говорится: &quot;Мы всплески рдяной пены Над бледностью морей&quot; – это символизм. Причем это не прихоть художественная, а широкая объективная картина. Это чувство глубинной образности. И то, что делал <span class=SpellE>Вяч</span>. Иванов в поэзии, повлияло на мой подход к изучению античности. Для меня стояла задача не просто сделать текст понятным. Прочтите мою характеристику Сократа. Я стараюсь найти в его словах скрытый символ. Или возьмите мою характеристику Плотина. Для меня символизм – это наивысший реализм, а не субъективизм. Субъективизм – это декадентство.</p> <p><span style='color:red'>Сущность романтизма наилучше можно понять только с исторической точки зрения. Именно он есть порождение того абсолютизирования человеческого субъекта, которое зародилось в эпоху Возрождения взамен средневекового абсолютизирования личности более высокой, чем человек и весь мир, и даже их <span class=SpellE>сотворяющей</span>. Но эта абсолютизированная человеческая личность в течение <span class=GramE>Х</span>VII и ХVIII веков проявляла себя пока только в виде отдельных своих способностей либо внешне-чувственной (английский эмпиризм), либо внутренне-мыслительной (континентальный рационализм). И только в конце <span class=GramE>Х</span>VIII века Кант впервые построил концепцию человеческого субъекта в цельном виде, включая все его эмпирические и рациональные способности и оставляя на долю объективного мира только непознаваемые <span class=SpellE>вещи-в-себе</span>. Но уже ученик Канта Фихте в 90-х годах <span class=GramE>Х</span>VIII века решил и <span class=SpellE>вещи-в-себе</span> понимать тоже как категорию человеческого субъекта, правда, предельно обобщенную. Но когда и <span class=SpellE>вещи-в-себе</span> оказались достоянием человеческого субъекта, получилось, что сам человеческий субъект оказался не чем иным, как все тем же <span class=GramE>универсальным объективным</span> миром, но уже данным человеку в максимально понятном и продуманном виде, данным как имманентное и адекватное переживание.<o:p></o:p></span></p> <p><span style='color:red'>Тут-то, на рубеже <span class=GramE>Х</span>VIII и ХIХ веков, и возник романтизм как философия имманентно пережитого объективно существующего мироздания. Это означало, что каждая реальная вещь, событие, общественная структура или исторический период стали трактоваться как символ <span class=GramE>бесконечного объективного</span> мира с вытекающей отсюда настоятельной склонностью к фантастике и к проповеди ухода в бесконечные дали абсолютно объективной действительности. Сущность <span class=GramE>романтизма</span> поэтому заключалась, во-первых, в том абсолютизировании человеческого субъекта, которое началось еще в эпоху Возрождения, а во-вторых, в преодолении этой абсолютизации путем расширения человеческого субъекта до космических размеров или, по крайней мере, до проповеди фантастического ухода в бесконечность для достижения имманентно переживаемой универсально-мировой действительности.<o:p></o:p></span></p> <p><span style='color:red'>Поэтому сущность романтизма я бы выразил при помощи следующего афоризма <span class=SpellE>Новалиса</span>: &quot;Моя возлюбленная есть сокращенное подобие (<span class=SpellE>Abbreviatur</span>) вселенной, а вселенная есть распространенное подобие (<span class=SpellE>Elongitudo</span>) моей возлюбленной&quot;.<o:p></o:p></span></p> <p>Распались старые философские общества, в 1921 году было отменено преподавание древних языков&quot; Так что в 20-е годы и в первой половине 30-х классическая филология была представлена довольно скудно. <span class=GramE>Ну</span> из этой области только переводы поэтов выходили Гомера, Гесиода, Эсхила, <span class=SpellE>Софокла</span>, Еврипида и ряда римских классиков, но исследований почти не было, потому что вся эта наука отошла на задний план. И <span class=GramE>я</span> поэтому должен был куда-нибудь деваться. Наши <span class=SpellE>специалисты-античники</span> все разошлись, кто в экономику, кто просто начал служить где-нибудь, ну а мне повезло. Я был действительным членом Государственной Академии художественных наук. <span class=GramE>А</span> кроме того, я же имею музыкальное образование, я же скрипач, учился в музыкальной школе во время гимназии, всегда имел большой интерес к музыке, об этом писал и говорил, делал доклады, и около 20-го года я уже был в Москве настолько известен как музыковед и искусствовед, что стал действительным членом Государственного института музыкальной науки, а Консерватория пригласила меня преподавать эстетику. Я с 20-го года до 31-го был профессором Консерватории, где издал свою книгу &quot;Музыка как предмет логики&quot;. На ее титульном листе значилось: &quot;А. Ф. Лосев, профессор Московской государственной консерватории&quot;.</p> <p><span style='color:red'>Мне кажется, что если филолог не имеет никакого мировоззрения и никакого миросозерцательного вывода не делает, это плохой филолог. Потому что тогда тексты остаются в разбросанном виде, необъединенные. Вот я, например, считаю, что античность вырастает на материальной, вещевой, скульптурной интуиции, так я уже это <span class=GramE>считаю</span> основным и стараюсь везде это видеть. Это же не просто академическое оперирование с источниками, здесь целое античное мировоззрение восстанавливается – вот что мне близко.<o:p></o:p></span></p> <p class=MsoNormal>По материалам сайта: <a href="http://lib.eparhia-saratov.ru/">Православие и современность. Электронная библиотека</a>.</p> </div> </body> </html> <br> <div style="margin-left:10px;color:#575;font-weight:bold;"><a href="http://108.su/comment_1252912027.html">Оставить комментарий</a></div> Mon, 14 Sep 2009 11:07:07 GMT