«Идеологизация» риторики

  • Размер шрифта:

Светлана Чернышева

«Идеологизация» риторики: поэтика «советской народной сказки».

В современном русском и западном литературоведении традиционным считается понимание культуры советской эпохи как мифотворческой, существующей по нормам тоталитарного мифа и узаконенной с помощью ритуала как основного средства. Становящейся советской культуре необходимо было каждого члена общества вовлечь в культурное строительство (без чего невозможно было бы создание «общесоциалистического» мифа о прекрасном государстве). Миф должен был быть зафиксирован неоднократно, и притом настолько простыми, архаичными способами, чтобы иметь возможность быть многократно воспроизведенным. Повторение набора постоянных элементов (признаков, действий, слов, жестов) направлено было на прочную фиксацию их в воспринимающем сознании. Постепенно значение этих элементов стирается, и остается лишь внешнее их выражение, превращающееся в культурную память реципиента, которому нужно только опознавать, «читать» оболочки знаков. Воспроизведение одних и тех же схем, например, в литературных сюжетах, архитектуре, живописи, типологически являясь аналогом ритуальных действ, работало на актуализацию культурной памяти реципиента и обеспечивало закрепление определенной идеи.  С этой точки зрения совокупность культурных текстов советского времени может рассматриваться как способ творения мифа об идеальном государстве, а функционирование текстов в культуре есть целенаправленное транслирование мифа в массовое сознание. Под «идеологизацией» в данном случае понимается «деятельность по производству знаков, по приданию значений, стремящаяся охватить все практические области, как попытка коллектива создать семиотическое целое» [Лахманн 2001: 24]. Таким образом, каждый культурный текст этого времени становится изложением в сжатом виде системы советской культуры, иначе говоря - ее моделью.

  По мысли М. Лучникова, риторическому слову присуща двусоставность, которая вытекает из коммуникационной структуры риторического высказывания. Эта коммуникационная структура предполагает «раздельное и неслиянное существование субъекта, объекта и адресата, означаемого и означающего» [Лучников 1989: 43]. Смысловое отождествление элементов происходит в процессе высказывания, восходя, с одной стороны, к примеру, а с другой – к формам абстрактного мышления, дедукции и индукции, и ведет к характерной двойственности (с одной стороны - «картина», наглядность, с другой – «суть», чистая абстракция, отвлеченность). Это, как говорит Лучников, объясняет, почему «риторическая поэтика так и не смогла породить идею единства формы и содержания, но только идею их соответствия друг другу» [Лучников 1989: 45]. Как было замечено многими исследователями (см., например, Е. Добренко, О. Гончарова, К. Кларк, И. Голомшток, И. Смирнов), социалистическая культура не изобретает собственных механизмов идеологического воздействия, а облекает новое содержание в зафиксированные в культурной памяти нации архаичные формы (отсюда насущная задача поиска подходящих форм. По очень точному замечанию литературного критика советской эпохи А. К. Воронского, «в старые формы новые настроения не укладываются» - Воронский 1982: 286). Четко разграничив форму и содержание (означающее и означаемое) знака, большевистские идеологи получили возможность свободной замены плана содержания при неизменном плане выражения, который продолжал оказывать то же воздействие, что и в исходном своем виде. Именно поэтому для сакрализации вождей (героев) могли быть применены те же механизмы изображения, что и для древнерусских святых, будь то живопись или литература. Примечательно, что даже язык в эту эпоху является не более чем набором оболочек – слов без содержания. Как констатировал М. Гинзбург в конце 20-х гг., «мы сейчас пользуемся целым рядом слов, которые потеряли всякий смысл» [цит. по: Паперный 1996: 40]. В конечном итоге это привело к тому, что оболочка, внешнее выражение, стала эквивалентной содержанию (например, пионер считался таковым только при наличии пионерского галстука, а чулки и носки, выложенные в витрине в виде серпа и молота, означали серп и молот – и только. Способ отождествления здесь – метонимический перенос – см. Гончарова 1996: 67 - 69). Отсутствие значимости внутреннего содержания позволяет говорить о разрушении традиционной знаковой сферы в рамках социалистической культуры.

Так культура советской эпохи доходит до степени полного замещения реального мира – Нарративом, или идеальными дискурсивными конструкциями, несущими определенную идею (ср.: «Социалистический реализм – совокупность нарративов, не оставляющих места в культуре никакому иному способу моделирования мира» - Смирнов 1995: 285).

Любой словесный текст советской эпохи, таким образом, проявлял черты риторического или риторизованного жанра и представлял собой набор концептов, участвующих в становлении социалистической культуры.

Что касается фольклора, то в советскую эпоху принято было считать, что развитие устного народного творчества в период социализма претерпевает определенные изменения, связанные с изменениями в сознании и бытии народа, а следовательно, фольклор фиксирует конец прежней бедной и безрадостной жизни и утверждение новой, богатой, счастливой и вечной. Особенно актуальным это становится для малых северных народов, которые с укоренением Советской власти включаются в общий ход советской жизни с техническими открытиями, письменностью, врагами народа, коллективизацией и пр. 1920 - 1930-е годы характеризуются не только активным собиранием и изучением фольклора, но и широким распространением фольклорных жанров в литературе (литературные сказки в «детской» и «взрослой» литературе: А. Екимцев, С. Маршак, К. Чуковский, В. Маяковский, А. Н. Толстой, А. Волков, Ю. Олеша, С. Писахов, И. Ковалев,  В. Важдаев). Сказка как фольклорный жанр, с одной стороны, в полной мере репрезентирует ритуал, а с другой – позволяет использовать архаичные формы производства смыслов. Следует сказать, что сказочность в широком смысле неоднократно отмечалась исследователями как основная черта советской литературы в принципе (см., к примеру, К. Кларк, И. Голомшток в: СК 2000). Сказочные мотивы действительно довольно легко могут быть обнаружены в текстах советской прозы: в эпизодах чудесного излечения героев-инвалидов, в строительстве за невозможно короткий срок и в невероятных условиях узкоколейки в романе Н. Островского «Как закалялась сталь», в «случайных» спасениях героев в повести П. Бляхина «Красные дьяволята» и т. п. Одновременно с этим главное, что мы наблюдаем в становлении советской литературы и культуры, - это в первую очередь отказ от сказки, что в широком смысле означает реализацию концептуального для советской эпохи отказа от вымысла, наблюдаемого на различных уровнях (например, эта идея выражена в известной формуле «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью». Эксплицируется она также в предисловии М. А. Сергеева к сборнику «Сказок народов Севера»: «Все в этой жизни настолько чудесно, что не нужна уже стала легенда» - СНС 1951: 12). В фольклоре народов Севера концепт `правды` актуализируется следующим образом: сказки, записанные в 1930 - 1950-е годы, нередко имеют вместо традиционной концовки такие формулы, как: «Но только это сказка. В это раньше верили. Теперь в это юкагиры не верят. Все» или: «Только это неправда. Это – сказка» (интересно, что подобные концовки зафиксированы и в фольклоре Новгородской области, собранном в более позднюю эпоху - в 1963-1999 гг. Здесь наблюдается та же принципиальная ориентация на несказочность даже в сюжетах волшебных сказок: «Это все быль», «Вот была такая быль», «И все это было точно так», «Вот такой, мол, был случай в жизни»). Сделав, по выражению Е. Добренко [Добренко 1992], «правду жизни» формулой реальности, советская идеология получила экспликацию концепта `правды` в том числе в фольклорном жанре. Важно при этом заметить, что жанр сказки наиболее легко поддается данному идеологическому изменению по причине отмеченной В. Я. Проппом сказочной конвенциональности, изначальной ориентации на вымысел, который и субъект, и адресат не воспринимают как не-истину.

Героями многих сказок народов Севера, включающихся в русло советского народного творчества,  вероятно с 1920-х годов становятся Ленин и Сталин. По мнению М. Вайскопфа, «с 1920 и особенно с 1924 г. неуклонно нарастает поток мемуаров, статей, гимнов и прочих произведений, посвященных основателю великого государства» [Вайскопф 2001: 72], а также «его самому близкому другу и товарищу» (как гласит нанайская народная сказка). Интересно, что при этом сюжет сказки нередко остается прежним, лишь переосмысливаясь, то есть в сказочные формулы вплетаются риторические и происходит характерная подмена: изначально не обладающему дидактичностью жанру приписываются функции и свойства жанра воспитательного.

Ленин и Сталин в контексте сказочного сюжета обретают черты богатырей – недюжинную силу и невиданные способности: «С силой этого богатыря не может равняться никто. Глаза его видят все, что делается на земле. Уши его слышат его все, что думают люди. Сердце его вмещает радость и горе всех людей. Мысль его глубока, как глубок океан. Голос его слышен всем, кто живет на земле. Таков этот великий из самых великих на всей земле» (речь идет о Сталине – СНС 1951: 359). Или: «И тогда один богатырь, который хоть и жил далеко от нанаев, но все видел и знал, взял солнце в руки и повернул его самыми горячими лучами туда, где было темно, где страдали забитые люди» (о Ленине – СНС 1951: 358). Традиционное для фольклора сравнение богатыря с орлом нередко встречается и в сказках о вождях (например, в сказке «Как два могучих орла к эвенкам прилетели»). Важно отметить, что богатыри Ленин и Сталин имеют одно существенное отличие от всех прежних богатырей: в контексте сказок (и культуры в целом) они все делают для народа, в чем порой противопоставляются другим героям (см., например, нанайскую сказку «Солнце народа», где уже в заглавии выявляется означенный мотив).

Метасюжетом в сказках северных народов является (космогонический) сюжет, объясняющий, почему в тундре так мало солнца или повествующий о появлении солнца в данной местности (что, видимо, связано с климатическими условиями в первую очередь). Не удивительно, что в рамках новой советской культуры солнце метонимически соотносится с Советской властью, а богатыри, раздобывшие его – с вождями. («Сказка о Солнце», «Солнце», «Звезда счастья», «Кто дал эвенкам солнце?», «О том, как солнце пришло в забытую падь», «Солнце народа»). Наиболее распространенным вариантом идеологических трансформаций является сохранение традиционной структуры сказки при одновременном изменении смысла любого из элементов этой структуры (это становится возможным при отмеченном выше принципиальном разделении составляющих частей  знака). Так, бывают случаи, когда в сказочном сюжете неизменным остается даже имя главного героя-богатыря, который проходит всевозможные испытания, добывая солнце, и лишь в конце обнаруживается, что настоящее имя этого богатыря совпадает с именем вождя. Такова, например, эвенкийская сказка «Кто дал эвенкам солнце?», где один из постоянных героев эвенкийского сказочного эпоса батырь-богатырь Куладай Мэргэн в финале совершенно естественно получает иное имя: «Тот батырь-богатырь другое имя получил. Народ дал имя ему. Народ назвал его Ленин». Думается, что в советское время не было сложено ни одной по-настоящему новой сказки, а только соответствующим образом трансформировались давно известные и закрепленные в сознании сюжеты. Например, в сказке «Сталин смотрит на Север» (впервые опубликованной в ханты-мансийской газете «Сталинская трибуна» от 11. 01. 41.) образ вождя, вероятно, восходит к образу того же традиционного сказочного богатыря. Характерно, что в этой сказке не происходит никакого действия, за исключением описания того, как великий вождь Сталин преобразовал жизнь эвенков. Ключевыми здесь являются те же оппозиции, что и основополагающие для советской культуры в целом. Это, к примеру (как убедительно показал В. Паперный – см. указ. соч.), оппозиция «холод - тепло», «слепота-зрение», «тьма-свет», «тяжесть, бедность, болезни - легкость, счастье, радость», «голод – изобилие» и др. Все эти оппозиции оформляются главной – «прежнее - новое» (которой соответствует также оппозиция «временное - вечное»). Симптоматично, что подобные дихотомичные схемы обнаруживаются в любой из анализируемых сказок. Рассмотрим функционирование системы этих противопоставлений в конкретном тексте – саамской «Сказке о Солнце»: «Черное небо лежало над страной, и было там так темно, что люди друг друга едва видели. Плохо жили люди в Темной стране» vs «И светит с той поры над тундрой солнце. Голубеют озера, и ловят в них вежники рыбу. Высохли болота, и пестреют на них цветы и растут злаки. Могучие леса шумят вдоль берега моря.

А великий человек живет и не умирает, и не умрет никогда, потому что первый добыл людям солнце.

И в каждом луче солнца, несущем людям великое счастье, светит его имя: Ленин» [СНС 1951: 14 – 16].

Следует сказать, что постоянная трансформация конкретного сюжета о появлении солнца далеко не случайна. На фоне известного числа сказок, восходящих к космогоническим мифам, сюжет о солнце наиболее просто включается в общую мифотворческую парадигму социалистического строительства. При этом реализуется не только метонимия «солнце – свет», но и метафора «солнце – просвещение» (последняя обретает особую значимость, если учесть заслуги Советской власти в распространении письменной культуры на Севере. Данная метафора в таком случае отсылает нас к концептам, актуальным и для других эпох – например, для эпохи Просвещения). Солнце в данном случае соединяет в себе несколько смыслов, каждый из которых актуален и значим в соцкультуре. Во-первых, солнце есть свет (vs тьма), во-вторых, тепло (vs холод), в-третьих, как уже замечено, просвещение (vs «забитость, темнота», непросвещенность), наконец, оно знаменует собой новое явление (как, впрочем, и просвещение – новое знание), которое наделялось явно положительными коннотациями в эту эпоху. 

Нетрудно заметить, что культ «нового» актуализируется в советской культуре с самого начала: она провозгласила себя связанной со всеми предшествующими эпохами лишь опосредованно – как с прошлым, от которого необходимо декларативно оттолкнуться. Закономерно, что, опираясь на ритуально-обрядовые формы закрепления в массовом сознании мифа, социалистическая культура выдвигает на первый план мотив становления (пути). Изобразить явление в процессе становления, зафиксировать в Слове, традиционно понимаемом как сакральный Логос, - значит перевести его из сферы `идеального` в сферу `реального` и закрепить в массовом сознании. Как пример можно привести создание в 1939 г. «Краткого курса истории ВКП (б)», раз и навсегда зафиксировавшего процесс становления истории (а следовательно, и саму историю). Что касается народов Севера, то для означивания себя культура находит наиболее простой способ транслирования идеи – через фольклор, поскольку фольклорное слово северных народов обладает большей магической силой, чем, например, в центре России. Таким образом, закрепление истории об установлении Советской власти в сказке оказывается типологически сходным явлением с созданием «Краткого курса» и выполняет ту же функцию.

Симптоматично, что в советских сказках народов Севера находит отражение и то сакральное отношение к Слову, которое было характерно для всей советской культуры. С этой точки зрения в текстах выделяется несколько моментов:

- после обретения солнца (то есть советской власти, братства с русским народом и т. п.) нация получает способность нового, другого слова, а также слова вообще: «Хорошо живут эвенки. По тайге счастливо кочуют, веселые песни про Ленина и Сталина поют, радуются!», «С той поры кочевники стали петь новые песни» [СНС 1951: 229, 325]. Напротив: «там, где было холодно и голодно, там умирала песня»[СНС 1951: 357]. Интересно, кстати, как в слове «песня» сопрягаются два концепта – «Слово» и «веселье», рождая таким образом новый – «веселое Слово», а точнее – «Слово о радости»;

- Слово вождя  на основе метонимического переноса отождествляется с его производителем и обладает самостоятельной жизнью: «Стали тогда слушать слово, которое принесла большая рыба» (имеются в виду заветы новой жизни – CНС 1951: 325), «а ветер подхватил это слово (имя Сталина – С. Ч.) и понес его по необъятным просторам тайги» [СНС 1951: 327], «все равно, слово Сталина эвенку – сам Сталин. Выше всех оно гор, больше всех оно лесов, быстрей всех оно вод, наша дума оно» [СНС 1951: 233];

- наконец, освоение новой реалии происходит как освоение его названия, то есть того же Слова: «Самолет и Тынэлькут», где герой сначала пугается самолета, считая его летающей машиной, а потом, когда ему сообщают, как называется эта вещь, научается его произносить и сразу же перестает бояться: «Вот диво, я самолета испугался! Теперь уж я знаю самолет. С этих пор никогда не стану бояться самолета!» [СНС 1951: 473]. Таким образом, процесс познания сводится к процессу означивания и приобретению навыка означивания. Здесь нельзя не упомянуть о том значении имени в советской культуре, которое оно приобретает в связи с разрушением традиционной знаковой сферы (имя как означающее становится наиболее существенным,  а точнее – единственным необходимым элементом, эквивалентным смыслу, то есть означаемому). Кроме того, по отношению к человеку имя в структуре тоталитарного мифа, где процесс становления подразумевает обретение социальной роли  (подробнее см. об этом: Гончарова 1996), должно являться обозначением искомого социального статуса. С этой точки зрения закономерен сюжет о добывании солнца безымянным (или носящим старое имя) богатырем (сюжет, следовательно, типологически равен метасюжету советской литературы – об обретении «социального имени»). В финале герой оказывается наделенным самым значимым в культуре «социальным именем» - именем вождя народа Ленина или Сталина.

Естественным образом возникает вопрос о том, насколько «истинно народными» были эти сказки. Известно, что некоторые наиболее талантливые сказители были награждены почетными грамотами Верховного Совета (что подтверждает, сколь значим с точки зрения культуры был человек, транслирующий сказку), но в целом трудно судить о наличии конкретного автора того или иного текста. Важно другое, а именно: наблюдается типологическое сходство в образной и композиционной структуре созданных в советскую эпоху сказок различных северных народов, и все эти тексты являются проводниками одной и той же идеи и пользуются набором определенных концептов, свойственных советской культуре в целом. Фольклорные тексты, наполняясь идеологическими комментариями, продолжали функционировать в культуре уже на другом уровне – не столько как развлекательные, столько как дидактически направленные. Это позволяет говорить о востребованности и четкой функциональной направленности данного фольклорного жанра и о включенности его в общесоциалистическую мифотворческую парадигму. Словом, как это и было необходимо культуре, «развитие социалистической советской риторики» служило «эффективному образованию социалистического советского стиля жизни» - в никогда не пересекающемся с реальностью пласте идеального (идеологического) пространства [Риторика и стиль 1984: 23].

Бибилиография:

Вайскопф 2001 - Вайскопф М. Писатель Сталин. М.,2001.

Воронский 1982 - Воронский А. К. Избранные статьи о литературе. М., 1982.

Гончарова 1996 - Гончарова О. М. Ритуал и миф в тексте советской культуры (1920 – 1940-е гг.) // Русский текст. 1996. №4. С. 62 – 79.

Добренко 1992 – Добренко Е. «Правда жизни» как формула реальности // Вопросы литературы. 1992. №1. С. 4 – 26.

Лахманн 2001 - Лахманн Р. Демонтаж красноречия. Риторическая традиция и понятие поэтического. СПб, 2001.

Лучников 1989 - Лучников М. Ю. Литературное произведение как высказывание. Кемеровский государственный университет, 1989.

Паперный 1996 - Паперный В. Культура Два. М., 1996.

Риторика и стиль 1984 - Риторика и стиль: Сборник статей. М., 1984.

СК 2000 – Соцреалистический канон: Сборник статей. СПб, 2000.

СНС 1951 - Сказки народов Севера. М., 1951.

Смирнов 1995 - Смирнов И. Соцреализм: антропологическое измерение // Новое литературное обозрение.№15 (1995). С. 29 – 43.

http://www.ruthenia.ru/folklore/chernysheva1.htm




RSS лента ВСЕГО блога с комментариями RSS лента ВСЕГО блога БЕЗ комментариев RSS лента этой КАТЕГОРИИ с комментариями RSS лента этой КАТЕГОРИИ и БЕЗ комментариев RSS лента ЭТОГО ПОСТА с комментариями к нему

Концепт солнце в русских волшебных сказках

  • Размер шрифта:

Появление термина «концепт» в русской лингвистической школе связывают с именем С. А. Аскольдова-Алексеева. В 1920-х гг. он разрабатывал теорию концепта, которая к концу ХХ в. выделяется в самостоятельную отрасль науки – концептологию. В настоящее время существует два основных взгляда на содержание термина «концепт»: когнитивный (Е. С. Кубрякова, К. Менг, М. Минский, Р. И. Павиленис, Ч. Филлмор) и лингвокультурологический (Н. Д. Арутюнова, С. А. Аскольдов-Алексеев, В. В. Колесов, Д. С. Лихачев, З. Д. Попова, С. Ю. Степанов, И. А. Стернин).

В рамках когнитивного подхода термин «концепт» синонимичен термину «понятие», практически отождествляется с ним.

Мы являемся сторонниками лингвокультурологического понимания термина «концепт» и принимаем определение В. В. Колесова, который под концептом понимает «не conceptus (условно переводимое как “понятие”), а conceptum – “зародыш, зернышко”, из которого произрастают все содержательные формы его воплощения (то есть образ, понятие и символ). Слово выступает материалом концепта, наряду с его содержательной формой, в виде образа, понятия, символа» [Колесов, 1995, 14]. Концепт рассматривается одновременно как феномен языковой и культурный, например, академик Д. С. Лихачев считает, что «концептосфера языка – это в сущности концептосфера русской культуры» [Лихачев, 1993, 6], а «Словарь русской культуры» Ю. С. Степанова определяет концепт как «сгусток культуры в сознании человека; то, в виде чего культура входит в ментальный мир человека... концепт – это то, посредством чего человек – рядовой, обычный человек, не «творец культурных ценностей» – сам входит в культуру, а в некоторых случаях и влияет на нее» [Степанов, 1997, 40 ].

Концепт сложнее, чем соответствующее слово – «имя» концепта: он содержит семантические добавки, которые и определяют специфику национального восприятия концепта. Но именно при восприятии слова, которое является «именем» концепта (иногда – при восприятии метафоры или фразеологизма), в сознании человека возникает соответствующий концепт. Концепт не исчерпывается словарным значением слова – «имени» концепта, но словарное значение слова – «имени» концепта образует ядро данного концепта. Понятийное ядро концепта «солнце» представляют следующие смыслы:

  1. Центральное тело Солнечной системы, звезда, представляющая собой гигантский раскаленный газовый шар, излучающий свет и тепло за счет протекающих в его недрах термоядерных реакций. Восход Солнца. Солнце – звезда-карлик. Вращение Земли вокруг Солнца.

  2. Свет, тепло, излучаемые этим телом. Греться на солнце. Подойти к солнцу (т. е. «к свету»).

  3. (перен.) О ком-чём-н. очень дорогом, ценном, являющимся источником, средоточием чего-н. ценного, высокого, жизненно необходимого. Солнце моё, не плачь. Солнце правды; о том, кто прославился в какой-л. области искусства, науки, в области какой-л. важной деятельности.Солнцем драматургии является Шекспир, солнцем математики – Лобачевский.

  4. (мн., солнца, солнц) Центральное тело других планетарных систем, играющее роль, подобную Солнцу. Точно неизвестно, сколько солнц в нашей Вселенной [МАС: 191]

Концепт – это идеальная сущность, квант структурированного знания [см. Попова, Стернин, 1999]. Концепт представляет собой «нежестко структурированную объемную единицу» [Там же, 11], он имеет «многокомпонентную и многослойную структуру» [Там же, 16], и для выявления национально-специфических черт каждого концепта необходимо обращение к текстам, в которых репрезентирован данный концепт. Так, в любой культуре представлены солярные мифы, которые, утратив свой мистический статус, тем не менее продолжают оказывать влияние на культуру народа в качестве художественных образов, прецедентных текстов; заложенное в мифах восприятие мира, хотя и претерпевает изменения, все же влияет на формирование определенного «культурного ореола» слова солнце. В частности, до сих пор в русском языке очень активны словосочетания и синтаксические конструкции, свидетельствующие о восприятии солнца как живого и активного субъекта (смеющееся солнце, солнце сжигает, злое солнце и т. п.), а именно такое восприятие характерно для мифа и сказки.

Кроме того, в русском языке существуют пословицы и поговорки, расширяющие восприятие концепта «солнце» и утверждающие восприятие солнца и как духовно значимого: и на солнце есть пятна (солнце как образец добродетели, чистоты), за ушко да на солнышко (солнце как высвечивающее, выявляющее всё в истинном свете), солнце правды, солнце истины (об Иисусе Христе) и некоторые др.

Не только такие жанры устного народного творчества, как пословицы и поговорки, но и сказки сохраняют и позволяют выявить наиболее древние смыслы концептов. Традиционно считается, что сказка – жанр коллективного творчества, предполагающий «совместную ориентацию духовной активности, совместное думанье, совместное оценивание и т. д.» [Менг, 1989, 51]. Поэтому в сказке, как и в других фольклорных жанрах, отражается именно народное, а не индивидуальное восприятие тех или иных нравственных категорий, событий, явлений. Слово солнце в русских народных волшебных сказках воплощает целую гамму концептуальных смыслов, отражающих национально-культурное мировосприятие.

События сказки воспринимаются носителями языка как чудесные, то есть выходящие за рамки обычного или даже вовсе невозможные, в отличие от мифа: носитель мифологического сознания действительно верит в реальность описываемых в мифах событий, воспринимая миф не как выдумку, а как высшую форму реальности. Это отчасти происходит потому, что «метафорический язык мифа, общедоступный вначале, с течением времени, при забвении коренного слова и при возникшем стремлении усвоить за каждым словом определенное понятие, становится загадочным» [Афанасьев, 1986, 143].

Первое, на чем останавливается внимание исследователя, – то, что при всей очевидной значимости солнца для древних славян в сказках слово солнцевстречается крайне редко. Но этому странному на первый взгляд явлению легко можно найти объяснение: «В древнерусских стихотворениях, сказках и песнях, как вообще в народной поэзии других наций, не найдете ни одного подробного описания природы, которое само по себе составляло бы главный предмет рассказа. <…> Средоточием всего мира для эпической старины был сам человек с его семьей и родным домом» [Буслаев, 1861,64]. Действительно, солнце в значении «светило» (без дополнительных оттенков) в волшебных сказках встречается лишь тогда, когда событие, с ним связанное (чаще всего – заход солнца), значимо для повествования: например, если до этого времени герой должен сделать сложную работу (например, сказка «Ювашка Белая Рубашка»). Чаще же употребляются словарассвет,заря,закат, безличные конструкции типастемнелои т. п.

Итак, солнце само по себе, как светило, не значимо для человека того времени. Однако и с точки зрения мифологического восприятия солнца умолчание кажется оправданным: прямое обращение к божеству для достижения прагматического эффекта уместнее в заговоре, нежели в сказке, преследующей (кроме развлекательных) нравственные цели [см. об этом: Никифоров, 1930].

Чаще всего в сказках используется не слово солнце, а его дериват с уменьшительно-ласкательным суффиксом – солнышко, что указывает на любовно-уважительное отношение к объекту. Причем в абсолютном большинстве случаев используется не прямая одиночная номинация, а неразложимое сочетание постоянный эпитет + слово: красное солнышко. Устойчивость сказочных эпитетов легче всего объясняется тем, что они воспринимались как неразложимые сочетания, своего рода маркеры сказочного мира. Обусловленные когда-то первобытным мифическим мировидением, древние метафоры повторяются уже по привычке, превращаясь в своеобразные фразеологизированные клише, столь характерные для фольклорных жанров. Но кажется значимым то, что «народ в этих определениях никогда не смешивает понятий даже синонимически и с неизменной верностью говорит, например, красно солнце, светел месяц, ярки звезды… <…> Повторяясь постоянно, эти названия должны занять наше любопытство, тем более что подобные эпитеты суть общая принадлежность всякой народной поэзии и, следовательно, могут служить безошибочным указанием на особенности миросозерцания народа» [Добролюбов, 1961, 87]. По данным «Русского ассоциативного словаря» [Караулов, 1994, 157] слово красное является до сих пор одной из наиболее стойких ассоциаций к слову солнце.

В сочетании красно солнышко слово красный употреблялось изначально в значении красивый, а цветовое значение – результат более позднего переосмысления (к этой мысли подводит нас еще и тот факт, что солнце бульшую часть времени видится желтым или белым и лишь на закате оно представляется красным). О восприятии солнца как «красивого» свидетельствует и возникающий в сказках идеал красоты. Встречаются прямые сравнения с солнцем, например в сказке «Орон Верный»: Марфа Прекрасная что красно солнышко. Солнце может фигурировать и в переносном значении при описании красоты: По локоть руки в золоте, по колены ножки в серебре, в лобу красное солнышко, а в затылке светел месяц (сказка «Брат и сестра»). В этих примерах реализуется концептуальный смысл «солнце – красота».

В приведенном выше фрагменте есть и непрямая апелляция к солнцу: золото издавна считается «солнечным» металлом (вероятно, оттого, что оно желтого, «солнечного», цвета и ярко блестит – «горит» на солнце); например в сравнительном обороте дом, весь в золоте – вроде солнца огонь, как и в примере из сказки «Брат и сестра», кроме концептуального смысла солнце – «красота»,реализуется концептуальный смысл «солнце – золото».

Анализ сказок с учетом связи солнца с золотом дал возможность А. Н. Афанасьеву [См. Афанасьев, 1986; 1994] говорить о скрытом сюжете русских сказок – похищении или побеге золотоволосой царевны (солнца) коварным злодеем (зимой, тучей) и об ее освобождении из плена и торжестве любви (весны, плодородия). В контексте этой мифологемы Афанасьев объясняет такие, например, сказки, как «Сказка о Летучем корабле», «Иван – коровий сын» и др., где само слово солнце ни разу не встречается, не употребляются метафорические и идиоматические конструкции, указывающие на концепт солнце. Видимо, именно такой смысл, который выявил А. Н. Афанасьев, когда-то закладывался в основу этих сказок, однако к началу ХХ в. он уже не ощущался даже сказителями.

В волшебной русской сказке солнце нередко персонифицируется, например, как скачущий всадник (мотив, близкий к мифу – изображение светила как едущего в колеснице или скачущего по небу), – сам красный, одет в красном и на красном коне (сказка «Василиса Прекрасная»). Солнце в некоторых сказках является активным действующим лицом, наравне с героями-людьми. «Мороз, Солнце и Ветер», «Ведьма и Солнцева сестра», «Солнце, Месяц и Ворон Воронович» – образцы сказок подобного рода. В них реализуется концептуальный смысл «солнце – живое существо», который находит отражение и в третьем значении слова «солнце – о ком-чём-н. очень дорогом, ценном». Любопытно, что в сказках нет прямой характеристики, описания солнца; как правило, в сказках глаголы и прилагательные, относящиеся к солнцу, употребляются в среднем роде, согласно норме современного русского языка. В сказке «Мороз, Солнце и Ветер» вообще не содержится никакого указания на то, мыслилось ли солнце в связи с женским или мужским началом. В сказке «Ведьма и Солнцева сестра» Иван-царевич обращается к Солнцевой сестре: «Солнце, Солнце! Отвори оконце», что, возможно, свидетельствует о контаминации образов – женского и мужского. Восприятие солнца в связи с мужским началом представлено в сказке «Солнце, Месяц и Ворон Воронович» (существуют различные варианты сказки, но описываемый факт неизменен от варианта к варианту) Солнце берет в жены девушку, следовательно, мыслится как мужчина, причем как зрелый мужчина (а не младенец и не старик). Таким образом, в этой сказке реализуется также концептуальный смысл «солнце – любимый, значимый человек», возможно также «солнце – властелин». Эти же смыслы реализуются в единичном примере Владимир-князь – солнце Киевское; концептуальный смысл солнца как «любимый, значимый человек» представлен в употреблении словосочетания красное солнышко в качестве обращения, однако и тот и другой пример – более поздние напластования.

Из текста сказки «Солнце, Месяц и Ворон Воронович» не удается установить даже того факта, насколько Солнце внешне видится похожим или непохожим на человека (утрата антропоморфности может указывать на тотальное переосмысление солнца не как божества, а как одушевленного природного явления). Эта «странность» сознания находит выражение в языке сказок: Солнышко уселось среди полу, [его] жена поставила на него сковороду – и оладьи изжарились, ср. вполне возможное в данном контексте: поставила ему на голову / на темя, указывающее на человеческий облик. Отсутствие этого указания, с одной стороны, и «участие» Солнца в специфически человеческих – супружеских – связях (муж), с другой, отражают определенный переходный период в сознании людей: солнце уже не может мыслиться как человек (или божество, внешне похожее на человека), что связано с утратой мифологического сознания, но еще сохранились некоторые рефлексы мифов, что и обусловливает столь парадоксальное для современного человека соединение антропопоморфных и неантропоморфных черт в образе одного героя в рамках одного текста. Заметим, что в этой сказке солнце выступает как начало мужское, активное, деятельное, позитивное.

Антропоморфность солнца (как героя русской волшебной сказки) подчеркивается еще и тем фактом, что в сказках встречаются персонажи, связанные с Солнцем узами кровного родства: Солнышкина Мать (сказка «Как Господь ходил по земле [Марко Богатый]») и Солнцева сестра (сказка «Ведьма и Солнцева сестра»). Принципиального различия между этими образами нет – обе мыслятся как женщины мудрые, обладающие сакральным (иногда и волшебным) знанием, обе не имеют возраста как такового – представляются как живущие вечно. В этих сказках реализуются концептуальные смыслы «солнце – мудрость» и «солнце – вечность». Например, в сказке «Ведьма и Солнцева сестра» Иван-царевич в поисках убежища проходит мимо трех других героев – портних, Вертодуба и Вертогора – но выясняется, что все они «скоро» умрут; придя же к Солнцевой сестре, Иван-царевич спокойно у нее остается, не опасаясь смерти. Также в этих сказках реализуется концептуальный смысл «солнце – даль»: живут и Солнцева сестра, и Солнышкина Мать где-то на краю света (точная локализация отсутствует), куда герою приходится «долго-долго ехать» (ср. в поговорке: Дальше солнца не сошлют и др.). Важным представляется тот факт, что и Солнышкина Мать, и Солнцева сестра (которая в обрядовой поэзии соотносится с весной) – образы положительные, служащие для восстановления справедливости и защиты неправедно обиженных. Солнце вообще осмысляется как справедливое, всепрощающее; этот концептуальный смысл репрезентирован не только в сказках, но и в других фольклорных жанрах, например, в пословицах: Солнце сияет на благие и злые; Красное солнышко на белом свете черную землю греет.

Хочется особо отметить, что солнце в сказках играет сугубо позитивную роль, осмысляется как благо и податель благ, практически через все сказки проходит сквозная мысль о том, что солнце – это богатство, которое больше богатства. Так, в сказке «Ювашка Белая Рубашка» рассказывается о царе, у которого не было солнца, месяца, звезд и полночи, и это было величайшим несчастьем (ср. мифологему Афанасьева). Разумеется, герой добывает необходимое и воцаряется благополучие. Хочется подчеркнуть, что герой должен добыть в первую очередь солнце. Таким образом, в сказках репрезентирован концептуальный смысл: «солнце – благо», который представлен и в малых фольклорных жанрах: Солнце пригреет – и все поспеет, и в исторической песне: Красну солнышку поклонимся: Ты взойди, взойди, красно солнышко… обогрей ты нас людей бедныих… Концептуальный смысл солнце – «благо» регулярно реализуется в волшебных сказках, причем даже в случаях, когда упоминается вредоносное действие солнца (например, укрыть… чтоб красно солнышко лучом не опалило), возможная негативная оценка снимается уменьшительно-ласкательной формой солнышко.

Итак, солнце в русских волшебных сказках мыслится не столько как субъект, сколько как явление природы, хотя и играющее огромную роль в жизни русского человека. Вообще, можно проследить связь между бытом человека, прагматическим значением солнца для людей той или иной национальности и положением концепта «солнце» в национальной языковой картине мира, культурными коннотациями. Вот что отмечает в этой связи Т. Пулатов: «Солнце по-русски – это совсем не то, что куёш по-узбекски, и уж совсем не то, что офтоб по-таджикски. В какие отношения – дружелюбные или тягостные – человек вступил с небесным светилом, так их выразил язык и произнес. Ведь узбек, живущий большую часть года под его палящими лучами, никогда не скажет ласково-уменьшительное “солнышко”, так же как и у русского нет ощущения того, что солнце может быть не только плодонесущим и землеобновляющим, но и враждебным» [Пулатов, 1976,109].

В русских волшебных сказках солнце воспринимается как живое существо и заключает в себе мужское начало, представляется обладающим властью (концептуальные смыслы «солнце – живое существо»; «солнце – любимый, значимый человек»; «солнце – властелин»). Солнце наделяется мудростью и красотой (концептуальные смыслы «солнце – мудрость»; «солнце – красота»). Солнце является источником плодородия и благополучия (концептуальные смыслы «солнце – благо»; «солнце – золото»). Солнце неизменно предстает перед нами как величайшая ценность (вероятно, и в нравственном, и в материальном смысле, так как с солнцем связан урожай – основа жизни крестьян). Солнце является неким идеалом, средоточием добра и добродетели, а удаленность солнца и восприятие его как вечного, неизменного («солнце – вечность»; «солнце – даль») позволяет ему сохранять положение божества, которое не сохранили, например, деревья и звери.

Литература

Астремская Е. В. Психолингвистические аспекты понимания текста как носителя определенной культуры // Русский язык в контексте современной культуры. Екатеринбург, 1998. С. 5–7.

Афанасьев А. Н. Народ-художник: Миф. Фольклор. Литература. М., 1986.

Афанасьев А. Поэтические воззрения славян на природу: В 3 т. М., 1994.

Буслаев Ф. Исторические очерки русской народной словесности и искусства. Т.1. СПб., 1861 (цит. по: Русская фольклористика: Хрестоматия. М., 1971. С. 79–89).

Добролюбов Н. А. Собр. соч. Т. 1. М.; Л., 1961.

Караулов Е. Н. и др. Русский ассоциативный словарь. М., 1994.

Колесов В. В. Ментальные характеристики русского слова в языке и в философской интуиции // Язык и этнический менталитет. Петрозаводск, 1995. С. 13–18.

Лихачёв Д. С. Концептосфера русского языка // Изв. РАН. Сер. лит. и яз. 1993. Т. 52, № 1. С. 3–9.

МАС: Словарь русского языка: В 4 т. / АН СССР, Ин-т рус. яз.; под. ред. А. П. Евгеньевой. 2-е изд., испр. и доп., М.: Русский язык, 1981–1984.

Менг К. Речевое общение, коммуникативная компетенция и понимание // Когнитивные аспекты научной рациональности. Фрунзе, 1989. С. 50–58.

Никифоров А. И. Сказка, ее бытование и носители // Капица О. И. Русские народные сказки М.;Л., 1930. С. 7–55.

Попова З. Д., Стернин И. А. Понятие «концепт» в лингвистических исследованиях. Воронеж, 1999

Пулатов Т. Язык, автор, жизнь // Литературное обозрение. 1976. № 8 (цит. по: Попова З. Д., Стернин И. А. Понятие «концепт» в лингвистических исследованиях. Воронеж, 1999. С. 9).

Степанов Ю. С. Словарь русской культуры. М., 1997

Список фольклорных источников

Великорусские сказки Пермской губернии: Сборник Д. К. Зеленина. М., 1991.

Капица О. И. Русские народные сказки М.;Л., 1930.

Мудрость народная: Жизнь человека в русском фольклоре. Вып. 3. М., 1994.

Народные русские сказки А. Н. Афанасьева. М., 1958.

Русский фольклор. М.; Л., 1968.

Северные сказки: Сборник Н. Е. Ончукова. СПб., 1998.




RSS лента ВСЕГО блога с комментариями RSS лента ВСЕГО блога БЕЗ комментариев RSS лента этой КАТЕГОРИИ с комментариями RSS лента этой КАТЕГОРИИ и БЕЗ комментариев RSS лента ЭТОГО ПОСТА с комментариями к нему

Азербайджанский рэп объединится с театром

  • Размер шрифта:

 

Азербайджанский рэп объединится с театром

Азербайджан, Баку, 2 сентября/ корр. Trend Life Нигяр Мусаева/

Как сообщил Trend Life популярный азербайджанский рэпер Уран, в настоящее время он работает над театральным представлением, в основу которого ляжет трехминутный рэп. Называться это экспериментальное произведение будет несколько трагично и пафосно: «Любвь, искусство, смерть».

«Я обратился с этой идеей к заслуженному деятелю искусств режиссеру Вагифу Ибрагимоглу, руководителю театра «Йуг», и он одобрил ее, только велел написать подробный синопсис (описание постановки), что я сейчас и делаю», - рассказывает Уран.

Скорее всего, роли в будущем представлении исполнят непрофессиональные актеры, а сами же рэперы.

Уран (Ибрагим Ибрагимов) – молодой азербайджанский рэпер, победитель телепроекта "Мян да варам". Буквально на днях занял первое место в ежегодном конкурсе патриотической песни, проводимом радиостанцией АНС ЧМ 102 fm и Фондом национального героя Чингиза Мустафаева.

Связаться с автором статьи можно по адресу: life@trend.az .

http://life.trendaz.com/?newsid=1283816&catid=202



RSS лента ВСЕГО блога с комментариями RSS лента ВСЕГО блога БЕЗ комментариев RSS лента этой КАТЕГОРИИ с комментариями RSS лента этой КАТЕГОРИИ и БЕЗ комментариев RSS лента ЭТОГО ПОСТА с комментариями к нему

Прыг: 01 02 03 04 05
English German French Spanish Italian Japanese

Самые Главные


Доктор Базанов в Тольятти предлагает

Анонсы статей по темам:


Индивидуальные Годовые Ритмы обретаются здесь

Оглавление категорий:

Сервисы:

Наши услуги:


Нас по- и читают:


free counters


Счетчик любви Google


 
ноябрь, 2018
пн вт ср чт пт сб вс
      1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30    


Домен для тебя:


Хостинги любые:

Виртуальный хостинг от 1$, шаблон сайта бесплатно

Подпишитесь на бесплатную рассылку Лео Шарка:
ИНДИВИДУАЛЬНЫЙ ГОДОВОЙ
РИТМ - ПОДРОБНОСТИ

  Ваше имя :
  Ваш надёжный email :

Поддержите рубликом жизнеспособность сайта!


Для самоделкиных и почемучкиных:


Солнечные Круги обретаются здесь

Избранный софт:


Thursday

На верх страницы .
Created in 0,05115 seconds Leo Sharq Design by Amalgams 2009